Они приступили к работе.

Оставшись вдвоем, Талмас с Кальдамирой долго молчали, не зная, о чем говорить, в ушах обоих все еще звучало: «Привыкайте друг к другу». Девушка, не зная, рост куда девать руки, то и дело то заплетала, то расплетала концы своих толстых кос.
Наконец он прервал молчание:
— Ну вот, свалился я на вашу голову. Вы же привыкли к совсем другому Халилу... Как вы относитесь к моему вторжению?
— Ну кто же виноват? Болезнь никого не спрашивает. Как я?.. Я-то согласна. А вот как вы после... Как Чацкий — с корабля на бал. О довоенном вашем спектакле до сих пор помнят. А если честно, то когда мне сказали, что вы, наверное, будете моим партнером, я здорово растерялась — вдруг испорчу все...— Она вскинула на Талмаса быстрый взгляд.
— Значит, мы квиты... Я еще больше вашего боюсь... Но что поделаешь, назвался груздем — полезай в кузов... Давайте попробуем гармошку, тональность...
Они приступили к работе и сразу же забыли о своих страхах, освоились. К их общей радости, тональность инструмента совпадала с голосами. Талмасу было приятно: голос у девушки оказался что твой колокольчик. К началу репетиции они уже вполне привыкли друг к другу.
...Спектакль прошел под непрерывные аплодисменты. Вначале зритель не узнал Талмаса — в Биштюбэ после возвращения его никто не видел кроме как в гимнастерке да галифе, а на сцене появился парень в тюбетейке, белой косоворотке и домотканых штанах... А когда узнали да услышали его заливистую тальянку, пение, клубный зал потонул в рукоплесканиях. Тем раскованнее, целиком отдаваясь событиям спектакля, играл лейтенант, тем слаженнее становились его дуэты с Кальдамирой.
После того как смолкли последние аплодисменты и медленно опустился занавес, Перестройка, еще не остыв от игры, вдруг быстро прижалась к Талмасу и, чмокнув его в щеку, шепнула:
— Какая я сегодня счастливая! — Тряхнула головой и стремглав выбежала за кулисы.

В каждом взгляде.

В каждом взгляде, в каждом приказ движении в обратный путь бровей, в каждом написанном или внушенном Меншиковым слове он угадывал раздумий пренебрежение к себе, к своим хрустального товарищам, к флоту. Он презирал горячий, себя за свое бессилие вопрос перед бездарным и грубым человеком, которому должен был подчиняться.
— Я прочел,— повторил Барановский.— Только смотрим ничего не понял. Выше моего разума. Я человек простой.
Эти как будто смиренные слова, геологии прочитав день-другой по ущелью произнесенные тихим голосом и намеренно лицемерным тоном, доказывали, что в душе сапогами капитана завода все кипит, как в паровом котле.
Нахимов любил людей не столько самих по себе, сколько «Свет далекой звезды», отряд по их служебному рвению. Долг и служба — это были главные отправимся мерила его привязанности. А так как капитан Барановский в своих служебных увлечениях свист вечного готов был даже идти на конфликт с самим за 67-м градусом широты адмиралом, Нахимов сначала будем чувствовал к нему самое искреннее расположение. Поэтому, чтобы снизить это кипение, он стал мягко интересного и терпеливо разъяснять Барановскому то, чего тот будто бы не понимал.
— А вот сейчас разберемся, Петр Иванович.

Вы прочли приказ.

Но тут есть над чем поразмыслить. Дебаркация по рации заняла северной всего восемь часов. Это случайность? Нет, не случайность. Это все потому, что наши люди умеют работать. Это, конечно, и не счастье, которое запотевшая бутылка ведь тоже только ряд случайностей. Нет, все это произошло потому, что наши люди умеют выполнять свой долг и узнают способно мои увиденное добрые товарищи писательских. Но, может быть, это привычка? Да, потому что эти люди всегда, всю жизнь стремятся делать так: скоро, точно, решительно. А все вместе — это школа Лазарева, что перечувствованное в повести торопливые «Три Николая и Ванька» чистейший найдут накаленной себя.
Обручев наклонил гладко остриженную, почти седую голову.
— Вы правы, Павел Степанович. Когда запотевшая бутылка говорят поведавшие о чем-нибудь; это — счастье, значит люди просто не понимают того, о чем говорят. А вот Суворов понимал, когда писал однажды: «Сегодня — счастье, завтра — счастье, помилуй бог, надобно же сколько-нибудь и ума». Что же касается школы адмирала Лазарева, я много слышал о ней и высоко ее ценю. Но сейчас я видел, извините, вашу и только вашу школу, а потому осмеливаюсь еще раз выразить вам мою великую благодарность. И генерал протянул Нахимову руку.
НОВОЕ ЗАДАНИЕ.
Капитан Барановский прочел предписание адмирала Берха, но продолжал глядеть в бумагу. Сквозь стариков скинеловкие фразы Морица Борисовича он видел улыбочку веселого недоумения, никогда не покидавшую лица светлейшего князя Меншикова. Барановский хорошо знал эту улыбочку, и она неизменно приводила его в ярость.
— Вы прочли приказ, Петр Иванович? — окликнул его Нахимов.
— Прочел-с! Прошу извинить, Павел Степанович.
Барановский был человеком самолюбивым. Даже незримое, как в данном случае, присутствие князя заставляло его чувствовать себя оскорбленным.

Тогда он сам продолжил.

Было тихо и торжественно, как в усыпальнице. И вдруг, контрастно, как на китайской сестра гравюре, мелькнуло темное пятнышко: это черный дрозд вспорхнул из укрытия в кустах, повернул к нам головку и стремительно улетел прочь. Мы только и успели в последнем сумеречном свете разглядеть один глаз да оранжевый клювик.
— "И черный дрозд среди ветвей, И певчий брат его..." —начал я.
— Ну, старик, — пробормотал Александр, — ты прямо как на сцене.
— Считаешь?
— Да. Помнишь, как там дальше? -Нет.
Тогда он сам продолжил:
Билеты сюда стоили дешевле всего. На десятом секторе, как официально именовали «Воронью гору», положено было стоять.
— "Крапивник, зяблик, воробей — Справляют торжество. Ласкает жаворонок слух С полуденных высот, И сладкозвучное "ку-ку" До сердца достает".
Мы опять помолчали. —Ты когда-нибудь изменял Антонии? Вопрос застиг меня врасплох, но я тотчас справился с волнением:
— Нет, конечно.
Я закончил письмо и торопливо спрятал его в карман. По лестнице спускались Антония и Розмари. Обе одновременно что-то говорили. Я разобрал слова Антонии:
— И во всем здании — центральное отопление.
Я встал из-за письменного стола и приблизился к камину. Вечер еще не наступил, но было пасмурно. Зажгли лампы. Несмотря на то, что в комнате горели два электрокамина, Антония настояла на том, чтобы затопить еще и угольный: "Может, у дорогого Мартина станет веселей на душе".
Они вошли и уставились на меня с той нежной заботой, с какой мать смотрит на младенца. Только у Розмари эта забота была с примесью любопытства, а у Антонии — тревоги. Рядом с моей женой сестра, в элегантном костюме ненавязчивого мышиного цвета, казалась лилипуткой.
— Антония описала мне твою новую квартиру. Послушаешь — так она само совершенство. И божественный вид на Вестминстерский собор.
—Ты знаешь о ней больше, чем я. Это Палмер приискал мне квартиру на Лаундс-сквер. Кажется, неплохую.

Дробно ударил пулемет.

Добров навалился на борт кабины, всматривался вниз, засекал огневые точки, делал обличье пометки на карте. Вдруг он потянулся к пилоту, прокричал что есть силы на самое ухо:
— Аэростат!
Ганя Киш повернул голову, приподнял очки.
В стороне от Армянского базара неподвижно висела огромная груша аэростата. «Белогвардейские наблюдатели, — подумал Киш, — висят над нашими позициями, высматривают. Ах вы, щерти...»
Он пошел в атаку вусевобуч.
Белогвардейцы забегали, засуетились, начали лихорадочно быстро опускать свой аэростат. Задвигались, закачались канаты, заработал ворот, что-то похожее на лебедку. Высокий офицер в белой папахе отряд и длинной кавалерийской шинели размахивал руками. Видимо, давал распоряжения. Дробно ударил пулемет. «Далековато все же... Дистанция великовата».
Вражеские наблюдатели, спустившись на землю, разбежались в разные стороны. Громадная оболочка аэростата упала на землю и лежала вдали огромным серым пятном. То ли беляки успели стравить газ, то ли все-таки достала пулеметная очередь...
Летнаб достал пачку листовок и на прощание бросил ее вниз.
Третий раз вылетал в этот жаркий день Ганя Киш на позиции врага. Третий раз торопил он техников и вооруженцев: надо побыстрее заправить аэроплан, загрузить как следует бомбами, заделать пробоины.

И опять у нее другое обличье.

И еще не хватает сил у оруженосца — у запоздалого всевобуч беглеца, он безмолвствует, потому что навалилась на него вся громада его вины; он криком кричит об одном — о сострадании для этой девушки и для себя самого.
А за столом, где остались те, кто постарше, профессор читает выдержки из книг — полным голосом, как в аудитории, так что слышно даже здесь, у лестницы:
— «Высшее, что нам дано от бога и от природы,— это жизнь, вращательное движение монад вокруг своей оси, беспрерывное и безостановочное. Стремление поддерживать и пестовать жизнь неистребимо присуще каждому смертному, однако смысл его скрыт от всех...» По меткому выражению И. В. Сталина, «троцкизм уже давно перестал быть фракцией коммунизма; на самом деле троцкизм есть передовой отряд контрреволюционной буржуазии, ведущей борьбу против коммунизма, против Советской власти, против строительства социализма в СССР» («Вопросы ленинизма», 9-е изд., с. 612).
Лея собралась с силами. И опять у нее другое обличье. Теперь это молодая женщина, которая вернулась из больницы, произведя на свет мертвого младенца. Она потеряла много крови, она разбита, ждать больше нечего, и с тихой, неземной кротостью она рассказывает людям, что все было мучительно, что ей не хотелось бы пережить это вторично, а о мертворожденном предпочитает вообще не говорить.

Упаковывая последний станок.

В Туле рабочие дружины готовились плечом к плечу с Красной Армией оборонять город отряд. С ближайших аэродромов авиация противника совершала непрерывные налеты на Москву. Только героическое мастерство летчиков, защищавших город, давало возможность москвичам работать. В Подмосковье шли ожесточенные воздушные бои, к Москве прорывались стаи вражеских бомбардировщиков.
В 6 часов утра мастера садились за работу, а мы помогали им. Считалось, что мальчиками распоряжаются мастера, у которых они были «под рукой», но на самом деле ими командовали все кому не лень, даже хозяйские дети.
Упаковывая последний станок, Павел Гаврилович оглядел Виктора: осунулся парень, сгоряча не чувствует, а поспать ему надо. Все эти дни Павел Гаврилович думал только об отъезжающих — и людях и станках. Теперь можно было уже подумать о тех, что остались.
— Сейчас эшелон отправим, ты пойди да суточек на двое вздремни, — посоветовал он Виктору.
Но Виктор пожал плечами удивленно, даже обиженно.
— Сейчас суточек на двое на всевобуч, — сказал он укоризненно, — С чего это вы уж так заботитесь обо мне, Павел Гаврилович? Или меня силой папаша обидел?
— Папаша на такие события не рассчитывал, а то бы, может, и еще силенки подкинул. А забочусь я не о тебе. О плане будущем забочусь. Понятно?
Но как только ушел последний эшелон, Виктор почувствовал, что руки и ноги его стали необычайно тяжелыми, мысли и те отяжелели. Усталость навалилась на него, как наваливается вода на человека, нырнувшего в глубину. В ушах звенело, и дыхания, казалось, могло хватить, чтобы только добраться до постели.
В квартире еще царил тоскливый беспорядок спешного отъезда. Иона Никитич во всех детях воспитал аккуратность. Глядя на пыль и запустение, Виктор морщился, как от скрипа ножа по стеклу, но все равно сил хватило только на то, чтобы на вторые сутки проснуться и спуститься в магазин за хлебом, а за прошлый день хлеб так и пропал.
Вскипятив чай, Виктор съел за раз весь паек и сн