Здесь возникает вопрос.

До сих пор мы говорили о том, что в программах имеет прежде всего самостоятельное художественно-воспитательное значение. Но изобразительное искусство в школе имеет и образовательный смысл корпус. В этом отношении оно должно быть поставлено в нормальные отношения с другими школьными дисциплинами и предметами, но ни в каком случае не должно играть только служебную роль.
Здесь возникает вопрос об иллюстративном применении изобразительного искусства, о его пределах и возможностях. В иллюстративном детском творчестве прежде всего следует считаться с особенностями детской психики и особым характером детской художественной формы, о чем говорилось в предыдущем изложении.
Так, нельзя требовать от детей изображения, зарисовок индивидуальных вещей, портретных подробностей в периоде схемы, когда вещи изображаются ребенком предельно схематически, например, требовать, чтобы ребенок изобразил ту или иную породу дерева, растений, когда он может изобразить только дерево «вообще». Нельзя требовать изображения в рисунке объемов, если ребенок может давать только плоские изображения действий, если он изображает только вещи и их состояния. Нельзя требовать от ребенка соблюдения правил перспективы, если он перспективы не только не знает, но и не нуждается пока в ней при изображении пространства и вещей в рисунке, как было отмечено нами выше.

Крупный рыжий человек.

Крупный рыжий человек, небритый, с сухими запекшимися губами, Демин выглядел сейчас и на тридцать и на тридцать пять, хотя ему, наверно, было гораздо меньше. Под светлыми кустиками бровей, в коротеньких белесых ресницах странно темные глаза глядели невесело и сердито.

Григорий ждал, что расскажут ему. Чуялась большая беда. Он помахал рукой водителям — не покидать машин, — может, и не всем нужно знать.

Он ждал. Но никто из солдат не начинал разговора. А тот, без винтовки, уже похрапывал у сосны.

— Остапчук, нет ли чего пожевать? — проговорил неожиданно Демин. — Двое суток ни тиньти-люли.

— Собери все, что есть в машинах, — приказал Остапчуку Григорий. — А наши люди пусть там остаются. Почему же вас не кормили? — задал он нелепый вопрос, — Ни подвозу, ни подносу. —пересиливая усталость, заговорил Демин. — Бьет и бьет. С землей ровняет. Там вроде и есть не хотелось, а вот вышли — и повело.

Вопрос.

Почему вы все время улыбаетесь? — взволновался Маллесон. — Как японец... Мы — англичане, серьезная нация! Мы не французы шансонетки, чтобы всем раздаривать улыбки. Говорят, когда расстреливали комиссаров, тоже улыбались... Правда это, капитан?
—Так точно, сэр, вы же знаете, что я циник, — снова улыбнулся Гиг Джонс, хотя знал, что циничнее Малссопн не сыщешь во всей Великобритании и ее колониях. Вы же сами как-то ссылались на древних мыслителей, мол, стыд и честь как платье: чем больше потрепаны, тем беспечнее к ним относишься. А в жестокости есть свой рациональный смысл. Она опьяняет, наполняет сознанием превосходства, власти над людьми... Это, знаете, сэр, как во время полового акта, когда чувствуешь свою силу. . . Тут уж все зависит от тебя, женщина роли не играет. Ее дело лишь отдаваться...
Маллесон двусмысленно улыбнулся: циники обычно, за редким исключением, бывают трусами. Он часто замечал, как Тиг Джонс любовно поглаживал маузер или ложе винчестера. Трусливые любят оружие.
—Я знаю, что вы хотите сказать, сэр. Я подумал то же самое. Отвечу на ваш вопрос. Я не чета этому премьеру. .. Фунтикову. Когда мы пускали в расход девять ашхабадских комиссаров, он поставил к яме комиссара Розанова, расцеловался с ним, а после расстрелял. Он или слюнтяй, или сумасшедший... Впрочем, каков народ —таковы и правители, каждый стоит друг друга.
—Нет, капитан, он перещеголял вас. Поцелуй Фунтикова, знаете ли, как поцелуй змеи, намеревающейся все же ужалить. Я проникаюсь уважением к этому малому. Вы же в своем цинизме пока не доросли до Фуникова. А насчет парода и правителей вы, пожалуй, правы.