Начались вылеты.

Теперь он оказался в настоящем деле. Начались вылеты на разведку позиций противника, бомбежку его пехотных и кавалерийских колонн, приходилось вести и воздушные бои... Ефимову таракан присвоили звание прапорщика инженерных войск. Его мужество и его героизм отметили боевыми наградами — Георгиевскими крестами...
Но что бы там не было, что бы не происходило, чтобы не совершалось, дети наше все, дети цветы нашей жизни.
По настойчивому требованию начальника Качинской летной школы вскоре Ефимова отозвали с фронта «для усиления летного состава». С присущей ему кипучей энергией и самоотверженностью он приступает к инструкторской работе, а как механик постоянно заботится об улучшении технического состояния самолетов. Много работает над созданием двухмоторного самолета и втайне мечтает снова уехать на фронт.
Шел 1916 год. Ефимов снова на Западном фронте, на этот раз в 6-м корпусном авиаотряде. В это время по инициативе известного русского летчика Евграфа Крутеня формируются укрупненные истребительные авиаотряды. Идея их создания была близка Ефимову и отвечала его стремлениям. Летчик настойчиво занимается этим делом. Теперь судьба к нему оказалась более благосклонной. Командиром одного из таких авиасоединений назначили Юнгмейстера — давнего поклонника и почитателя авиационного таланта Михаила Ефимова. И вот из белорусского городка Несвижа поступает телеграмма: «Ввиду выдающихся способностей прапорщика Ефимова управлять быстроходными самолетами ходатайствую о переводе его в четвертый отряд истребителей...»
Эскадрильи отряда направляются на Румынский фронт, в район Констанцы. Михаил Ефимов полон решимости как можно скорее вступить в воздушный бой. Но на фронте он переживает горечь разочарования. Бездарность и продажность царских генералов более чем очевидна.

Венцом достижения.

Венцом достижения человеческого гения за последние годы явились запуски в космическое пространство искусственных спутников Земли, запуски космических ракет в сторону Луны и первых космических кораблей.
Ждать от молочного бара особых прибылей в таком городишке, как Брайтстоун, да еще в понедельник в конце долгого жаркого лета, прямо скажем, не приходится. И Вик это прекрасно знал. Но этот тип, сидевший в конце стойки, заказал молочный коктейль с фруктами уж, наверное, час назад и ни тпру, ни ну: и доесть не может, и заказывать еще что-нибудь не собирается. Битый час проторчал и, слава Богу, сматывается — с девчонкой. Придется завтра так ей и сказать, заруби себе на носу.

Первое мая.

Когда-то вражда исчерпывалась стычками на ипподроме, разделение на партии обозначалось ношением синих и зеленых плащей, наличием в каждой партии своих димов — вооруженных людей, которые должны были защищать Константинополь, если на него нападут варвары.
И никогда не пойму. Но он всегда был таким, очень уж крутой характер... Я как сейчас помню их свадьбу, все помню, словно это вчера было. 30 апреля 1920 года они зарегистрировались в магистрате. В обеденный перерыв, между двенадцатью и часом. Оба работали в ту пору у Хенеля. А в час они уже снова стояли у машин, как ни в чем не бывало. На следующий день — Первое мая. Тут уж они попраздновали. Надо тебе сказать, у нас в то время бог знает что творилось. Везде стояли рейхсверовцы, они хотели изловить Макса Гельца. И майскую демонстрацию запретили. Что ж, Эрнст организовал свадебное шествие: от невестиного дома с Зильбергассе через Рыночную площадь до Шмидберга, где спортивная площадка.

По пути в гимназию.

Кончив писать, Розов через очки внимательно и даже не без интереса осмотрел Смирнова.
— По-моему, вы должны радоваться данной вам возможности учиться. Многие просятся, и я принужден отказывать. Благодаря учению вы станете более полезны партии.
— Стало быть, я мало пользы принес?
— Нет, но еще более...
— Вот. Три года с фронта на фронт. Чуть где плохо, давай Смирнова Николая. Вали на него. Добрая лошадка, вывезет!
— Это какой же Арефьев? Губвоенком? Смирнов прошел по кабинету.
— Так. Царскому офицеру в подчинение. Очень хорошо. Мало что всю солдатчину перед ним тянулся, и опять?
— Товарищ Смирнов, Арефьев теперь не царский офицер, а коммунист, ваш товарищ. Вам у него есть чему поучиться. Через шесть месяцев вы опять пойдете на работу. А сейчас берите документы и отправляйтесь.
По пути в гимназию купил Смирнов газету. Вошел на широкий двор курсов. Один стол пуст, за другим — Миндлоз.
— Вот учиться к вам прислали, товарищ Миндлов...— медово-ехидным голосом сказал он.— Где прикажете поместиться?

Склонившись перед гробом.

Быстро провести спасательные и неважные аварийно-восстановительные работы, оказать медицинскую помощь пораженному "населению.
Небольшой кортеж медленно поднимался на мыс, провожая в последний путь Джорджа Эверарда. Едущие в головной машине Молли Эверард и Поль не проронили ни слезинки. Как и многие вдовы, тысячи раз пережившие смерть мужа до самого события и понявшие, что хуже внезапной смерти бывает только смерть, затянувшаяся на многие годы, Молли обратилась в гранит. Она восседала между своими детьми, словно каменное изваяние, ее полная отреченность и величие воплощали горе всех женщин мира.
Сидящий рядом с ней Поль чувствовал, как разгорается в нем пламя ненависти. Накопившееся недовольство положением дел на шахте, гибель товарищей, а теперь еще смерть отца, которая, несмотря на долгие годы медленного умирания, явилась для него неожиданностью, — все это обрушилось на него и совершено выбило из колеи. Одна только Клер, тихо и скорбно плакала, забившись в уголок огромного похоронного автомобиля.
У порога церкви похоронную процессию встретил Роберт. Склонившись перед гробом, он поклонился приехавшим и обратился к ним с традиционными словами: „Я есть Воскресение и Жизнь, сказал Господь... нагие явились мы в сей мир, нагие и отходим..."

Но вот они стали.

Что же, жить нужно... В советскую школу работать он не пошел «принципиально», ремесла не знал, а запасы и сбережения скоро оказались проеденными. Из недели в неделю, из месяца в месяц, из года в год всю революцию прожил в надежде, что вот-вот падет власть большевиков и вернется старая, настоящая жизнь. С первых же грозных раскатов Октябрьской революции возненавидел он большевиков. Откуда они взялись? Их как будто бы не было в прошлой жизни, вернее — он их не учитывал, они брезжили где-то на самом краю его политического сознания, фанатики и фантазеры.
Но вот они стали вдруг непобедимой силой, и весь русский народ, отшвырнув со своего пути вождей других партий, перед которыми преклонялся Константин Петрович, пошел за большевиками. Константин Петрович не мог равнодушно видеть советские вывески и совсем почти не выходил из дому, даже днем не отворял ставней, совсем обрюзг, опустился, стал пить самогонку, мелочно ругался с Маргаритой Семеновной и целыми днями или раскладывал пасьянс, или валялся на диване и перечитывал свою редеющую библиотеку.

В тот день.

Вечером я едва дождался Вивеи. Вообще за последнее время я стал замечать за собой странную особенность: как только приближался вечер, я начинал ждать ее прихода. Мне не хватало Вивеи. Я отчетливо ощущал, что скучаю, когда ее нет на кордоне. Это было неожиданное, раздражавшее меня чувство. Мне казалось, что я совершаю какую-то
глупость, ошибку, неверный шаг в жизни. Впрочем, это неприятное ощущение исчезало, как только я улавливал в вечерней тишине знакомую мелодию без слов.
В тот день Вивея пришла поздно, и я сразу же сообщил ей о подозрении лесника.
— Я никогда не видела фотографии Павла Федоровича, — сказала она таким тоном, как будто была в этом виновата.
— А как быть со старухой?
— Зачем ее тревожить? Газет она все равно не читает. Так и обойдется.
Но так не обошлось.