Дробно ударил пулемет.

Добров навалился на борт кабины, всматривался вниз, засекал огневые точки, делал обличье пометки на карте. Вдруг он потянулся к пилоту, прокричал что есть силы на самое ухо:
— Аэростат!
Ганя Киш повернул голову, приподнял очки.
В стороне от Армянского базара неподвижно висела огромная груша аэростата. «Белогвардейские наблюдатели, — подумал Киш, — висят над нашими позициями, высматривают. Ах вы, щерти...»
Он пошел в атаку вусевобуч.
Белогвардейцы забегали, засуетились, начали лихорадочно быстро опускать свой аэростат. Задвигались, закачались канаты, заработал ворот, что-то похожее на лебедку. Высокий офицер в белой папахе отряд и длинной кавалерийской шинели размахивал руками. Видимо, давал распоряжения. Дробно ударил пулемет. «Далековато все же... Дистанция великовата».
Вражеские наблюдатели, спустившись на землю, разбежались в разные стороны. Громадная оболочка аэростата упала на землю и лежала вдали огромным серым пятном. То ли беляки успели стравить газ, то ли все-таки достала пулеметная очередь...
Летнаб достал пачку листовок и на прощание бросил ее вниз.
Третий раз вылетал в этот жаркий день Ганя Киш на позиции врага. Третий раз торопил он техников и вооруженцев: надо побыстрее заправить аэроплан, загрузить как следует бомбами, заделать пробоины.

И опять у нее другое обличье.

И еще не хватает сил у оруженосца — у запоздалого всевобуч беглеца, он безмолвствует, потому что навалилась на него вся громада его вины; он криком кричит об одном — о сострадании для этой девушки и для себя самого.
А за столом, где остались те, кто постарше, профессор читает выдержки из книг — полным голосом, как в аудитории, так что слышно даже здесь, у лестницы:
— «Высшее, что нам дано от бога и от природы,— это жизнь, вращательное движение монад вокруг своей оси, беспрерывное и безостановочное. Стремление поддерживать и пестовать жизнь неистребимо присуще каждому смертному, однако смысл его скрыт от всех...» По меткому выражению И. В. Сталина, «троцкизм уже давно перестал быть фракцией коммунизма; на самом деле троцкизм есть передовой отряд контрреволюционной буржуазии, ведущей борьбу против коммунизма, против Советской власти, против строительства социализма в СССР» («Вопросы ленинизма», 9-е изд., с. 612).
Лея собралась с силами. И опять у нее другое обличье. Теперь это молодая женщина, которая вернулась из больницы, произведя на свет мертвого младенца. Она потеряла много крови, она разбита, ждать больше нечего, и с тихой, неземной кротостью она рассказывает людям, что все было мучительно, что ей не хотелось бы пережить это вторично, а о мертворожденном предпочитает вообще не говорить.

Упаковывая последний станок.

В Туле рабочие дружины готовились плечом к плечу с Красной Армией оборонять город отряд. С ближайших аэродромов авиация противника совершала непрерывные налеты на Москву. Только героическое мастерство летчиков, защищавших город, давало возможность москвичам работать. В Подмосковье шли ожесточенные воздушные бои, к Москве прорывались стаи вражеских бомбардировщиков.
В 6 часов утра мастера садились за работу, а мы помогали им. Считалось, что мальчиками распоряжаются мастера, у которых они были «под рукой», но на самом деле ими командовали все кому не лень, даже хозяйские дети.
Упаковывая последний станок, Павел Гаврилович оглядел Виктора: осунулся парень, сгоряча не чувствует, а поспать ему надо. Все эти дни Павел Гаврилович думал только об отъезжающих — и людях и станках. Теперь можно было уже подумать о тех, что остались.
— Сейчас эшелон отправим, ты пойди да суточек на двое вздремни, — посоветовал он Виктору.
Но Виктор пожал плечами удивленно, даже обиженно.
— Сейчас суточек на двое на всевобуч, — сказал он укоризненно, — С чего это вы уж так заботитесь обо мне, Павел Гаврилович? Или меня силой папаша обидел?
— Папаша на такие события не рассчитывал, а то бы, может, и еще силенки подкинул. А забочусь я не о тебе. О плане будущем забочусь. Понятно?
Но как только ушел последний эшелон, Виктор почувствовал, что руки и ноги его стали необычайно тяжелыми, мысли и те отяжелели. Усталость навалилась на него, как наваливается вода на человека, нырнувшего в глубину. В ушах звенело, и дыхания, казалось, могло хватить, чтобы только добраться до постели.
В квартире еще царил тоскливый беспорядок спешного отъезда. Иона Никитич во всех детях воспитал аккуратность. Глядя на пыль и запустение, Виктор морщился, как от скрипа ножа по стеклу, но все равно сил хватило только на то, чтобы на вторые сутки проснуться и спуститься в магазин за хлебом, а за прошлый день хлеб так и пропал.
Вскипятив чай, Виктор съел за раз весь паек и сн

Начались вылеты.

Теперь он оказался в настоящем деле. Начались вылеты на разведку позиций противника, бомбежку его пехотных и кавалерийских колонн, приходилось вести и воздушные бои... Ефимову таракан присвоили звание прапорщика инженерных войск. Его мужество и его героизм отметили боевыми наградами — Георгиевскими крестами...
Но что бы там не было, что бы не происходило, чтобы не совершалось, дети наше все, дети цветы нашей жизни.
По настойчивому требованию начальника Качинской летной школы вскоре Ефимова отозвали с фронта «для усиления летного состава». С присущей ему кипучей энергией и самоотверженностью он приступает к инструкторской работе, а как механик постоянно заботится об улучшении технического состояния самолетов. Много работает над созданием двухмоторного самолета и втайне мечтает снова уехать на фронт.
Шел 1916 год. Ефимов снова на Западном фронте, на этот раз в 6-м корпусном авиаотряде. В это время по инициативе известного русского летчика Евграфа Крутеня формируются укрупненные истребительные авиаотряды. Идея их создания была близка Ефимову и отвечала его стремлениям. Летчик настойчиво занимается этим делом. Теперь судьба к нему оказалась более благосклонной. Командиром одного из таких авиасоединений назначили Юнгмейстера — давнего поклонника и почитателя авиационного таланта Михаила Ефимова. И вот из белорусского городка Несвижа поступает телеграмма: «Ввиду выдающихся способностей прапорщика Ефимова управлять быстроходными самолетами ходатайствую о переводе его в четвертый отряд истребителей...»
Эскадрильи отряда направляются на Румынский фронт, в район Констанцы. Михаил Ефимов полон решимости как можно скорее вступить в воздушный бой. Но на фронте он переживает горечь разочарования. Бездарность и продажность царских генералов более чем очевидна.

Венцом достижения.

Венцом достижения человеческого гения за последние годы явились запуски в космическое пространство искусственных спутников Земли, запуски космических ракет в сторону Луны и первых космических кораблей.
Ждать от молочного бара особых прибылей в таком городишке, как Брайтстоун, да еще в понедельник в конце долгого жаркого лета, прямо скажем, не приходится. И Вик это прекрасно знал. Но этот тип, сидевший в конце стойки, заказал молочный коктейль с фруктами уж, наверное, час назад и ни тпру, ни ну: и доесть не может, и заказывать еще что-нибудь не собирается. Битый час проторчал и, слава Богу, сматывается — с девчонкой. Придется завтра так ей и сказать, заруби себе на носу.

Первое мая.

Когда-то вражда исчерпывалась стычками на ипподроме, разделение на партии обозначалось ношением синих и зеленых плащей, наличием в каждой партии своих димов — вооруженных людей, которые должны были защищать Константинополь, если на него нападут варвары.
И никогда не пойму. Но он всегда был таким, очень уж крутой характер... Я как сейчас помню их свадьбу, все помню, словно это вчера было. 30 апреля 1920 года они зарегистрировались в магистрате. В обеденный перерыв, между двенадцатью и часом. Оба работали в ту пору у Хенеля. А в час они уже снова стояли у машин, как ни в чем не бывало. На следующий день — Первое мая. Тут уж они попраздновали. Надо тебе сказать, у нас в то время бог знает что творилось. Везде стояли рейхсверовцы, они хотели изловить Макса Гельца. И майскую демонстрацию запретили. Что ж, Эрнст организовал свадебное шествие: от невестиного дома с Зильбергассе через Рыночную площадь до Шмидберга, где спортивная площадка.

По пути в гимназию.

Кончив писать, Розов через очки внимательно и даже не без интереса осмотрел Смирнова.
— По-моему, вы должны радоваться данной вам возможности учиться. Многие просятся, и я принужден отказывать. Благодаря учению вы станете более полезны партии.
— Стало быть, я мало пользы принес?
— Нет, но еще более...
— Вот. Три года с фронта на фронт. Чуть где плохо, давай Смирнова Николая. Вали на него. Добрая лошадка, вывезет!
— Это какой же Арефьев? Губвоенком? Смирнов прошел по кабинету.
— Так. Царскому офицеру в подчинение. Очень хорошо. Мало что всю солдатчину перед ним тянулся, и опять?
— Товарищ Смирнов, Арефьев теперь не царский офицер, а коммунист, ваш товарищ. Вам у него есть чему поучиться. Через шесть месяцев вы опять пойдете на работу. А сейчас берите документы и отправляйтесь.
По пути в гимназию купил Смирнов газету. Вошел на широкий двор курсов. Один стол пуст, за другим — Миндлоз.
— Вот учиться к вам прислали, товарищ Миндлов...— медово-ехидным голосом сказал он.— Где прикажете поместиться?